Мартин Дьюхерст
Я был поражен и страшно обрадован, когда мне предложили стать одним из членов жюри Премии Rossica этого года. Обрадован, так как согласившись, я мог бы с легким сердцем и чистой совестью отдаться чтению или, как оказалось во многих случаях, перечитыванию самой русской литературы, перестав на время заниматься тем, чем я обычно занимаюсь: чтением работ о русской литературе (и о многом другом). Поражен же я бы потому, что я не являюсь известным переводчиком русской литературы и я не был уверен в правильности выбора организаторов премии. Тем не менее, я чувствовал себя достаточно компетентным для того, чтобы стать одним из членов жюри. Прошло уже почти полвека с тех пор, как я сделал свой первый коммерчески успешный перевод произведения русской литературы. Когда в течение академического года (1959-1960) я был стажером от Британского Совета в Московском и Санкт-Петербургском университетах, меня попросили перевести ‘Неравный бой’ Виктора Розова для телеканала ‘Granada Television’, и я получил огромное удовольствие от тех сложностей, с которыми столкнулся при переводе текста (хотя возможно, я так и не справился с ними, так как мой перевод так и не использовали). Позднее, в 1977 году, на пике застоя, Робин Милнер-Галланд и я опубликовали книгу под названием 'Russian Writing Today' в издательстве Penguin Books. Оглядываясь на это спустя 30 лет, мне не стыдно за нашу работу, потому что те произведения, которые мы отобрали, отредактировали или сами перевели, показали, что несмотря на политическую обстановку в Советском Союзе, русская литература на тот момент была в каком угодно состоянии, но только не в состоянии застоя. Несомненно, переводить и оценивать художественное произведение, будь то оригинал или перевод, — совершенно разные вещи. Опять же я не был уверен в том, что я смогу выполнить обязанности члена жюри премии на профессиональном уровне. Пятнадцать лет назад я был одним из пяти членов жюри Русского Букера и я отлично помню дружеские, но горячие споры среди членов жюри перед тем, как большинством выбирался победитель (я был среди несогласного меньшинства, причем, не в первый и не в последний раз). Кроме того, с 1990 года я был постоянным оценщиком (единственным или одним из?) переводов русских произведений, поданных на конкурс John Dryden Translation Competition, который проводится университетом East Anglia (Norwich). Кстати, в этом университете предусмотрен одногодичный курс литературного перевода, курс прикладной теории перевода, а также аспирантура на отделении теории перевода. Таким образом, я знаком и с практикой, и с теорией перевода.
Я пишу это уже после того, как мы определили короткий список премии, но ещё до того как мы выбрали победителя. Я очень рад большому количеству переводов (изначально 58, но более того, я знаю о переводах, которые не были поданы), поданных на соискание премии. Это говорит о том, что в англоговорящих странах мира до сих пор есть (или опять появился) не только большой интерес к русской литературе, старой и новой, но и книжный рынок для нее. Мне кажется хорошим знаком то, что несмотря на нашу вынужденную жестокость по отношению ко многим достойным переводам, нам просто пришлось нарушить правила и включить семь, а не шесть или пять переводов в короткий список. Конечно, Премия Rossica присуждается за перевод, который члены жюри сочли самым лучшим, а не за самый лучший оригинал, и это заставило меня долго и крепко задуматься на тем, что лучше: присудить премию блестящему переводу посредственного произведения или же посредственному переводу блестящего оригинала. Одним из главных разочарований для меня в этом году стало то, что многие издатели подвели своих переводчиков небрежной или поверхностной редактурой (учитывая то, что издатели не просили переводчиков самим перепроверить переводы, прежде чем они ушли в печать). Другая проблема связана с предисловиями, сносками и комментариями, которые бы давали дополнительную информацию и объясняли те моменты, которые понятны русскому читателю, но не иностранному. Однако сам перевод стоит так дорого, что трудно требовать от всех издателей еще и этих дополнительных расходов. Однако, важно это заметить, так как Премия Rossica присуждается не только переводчику, но и издателю.
Среди других сложностей, с которыми столкнулись члены жюри, было не обязательно строгое разделение между переводом, с одной стороны, и адаптацией, с другой. Когда я учился на синхронного переводчика (во время прохождения службы в Королевской Авиации), нам говорили, что детей должно быть видно, но не сышно, а переводчика, наоборот, слышно, но не видно. (И правда, я до сих пор предпочитаю переводить, сидя в будке, а не на виду перед слушателями). Насколько переводчик может компенсировать ту огромную разницу, которая существует между русским и английским языками, пытаясь сохранить каждую деталь и каждый нюанс оригинала, особенно великого оригинала? Как правило, дословный перевод художественного произведения сильно проигрывает оригиналу, и переводчику приходится добавлять что-то от себя, при этом оставаясь как можно более незаметным. Должен ли переводчик стремиться сохранить ритм или рифму оригинала? Должен ли он стремиться к культурной ассимиляции текста или нет? Насколько он должен стараться заставить читателя забыть о том, что у него в руках перевод? Естественно, проще всего уйти от точных ответов, сказав, что нельзя обобщать и нужно рассматривать каждый случай в отдельности. Но как тогда поступить в случае конкурса? Объявить ничью?
Я многое узнал, выступая в качестве члена жюри премии Rossica 2009. Многие переводы, поданные на соискание премии, были сделаны из любви к литературе и переводческому делу, а не ради получения денег. Общий уровень переводов поразил меня тем, что стал значительно выше, чем пятьдесят лет назад, когда я сам начинал свою переводческую деятельность. И я с удовольствием понял благодаря 28 переводам, поданными молодыми переводчика на соискание премии Young Translators’ Prize, что в будущем этот уровень будет только расти, отчасти потому что англичанам с хорошим знанием русского языка сейчас намного проще общаться с русскими с хорошим знанием английского.
