Роберт Портер
Когда Academia Rossica предложила мне стать одним из членов жюри одноименной премии, я был взволнован и заинтригован: как всё будет проходить, сколько заявок будет подано, остались ли ещё на Западе издательства, заинтересованные в произведениях серьезных современных русских писателей? Что помимо классики, публикуемой Penguins, и исторических детективов знал англоязычный читатель о русской литературе? Возможно, мои не самые лестные представления о знакомстве западного читателя с современной русской литературой можно отчасти объяснить особенностями моего собственного образования.
Когда я сам изучал русских язык и знакомился с русской культурой и литературой в оригинале, было несколько одаренных и плодовитых переводчиков, которые в сотрудничестве с некоторыми издательствами многое сделали для того, чтобы ближе познакомить читателей с Пастернаком, Булгаковым, Солженициным, Синявским, Паустовским, Осипом и Надежной Мандельшамами, Ахматовой, Евтушенко и Вознесенским. Если бы Советская литература могла идти своим путем, то многие из этих имен были бы представлены на Западе, однако скорее всего очень избирательно. В действительности же Макс Хэйвард (лучший пример) сделал хорошие, точные и понятные переводы, часто сопровождавшиеся бесценными предисловиями и аннотациями, а издательство Harvill (лучший пример) выпустило красиво оформленные и доступные (почти всегда даже для студентов) книги. 1960-е действительно стали 'swinging' для Советской литературы, ведь правительство СССР от оттепели переходило к ужесточению режима и обратно. Писатели-диссиденты впервые публиковались на родине, что было по-своему символично, на западе же их объявляли ‘борцами за Свободу’. Владимир Войнович более точно и иронично выразил эту мысль, сказав после того как его исключили из Союза писателей: ‘я не боролся за Свободу — я ею наслаждался’.
Как я уже отмечал ранее, с падением коммунизма русская литература стала похожа на супермаркет, где много хорошего товара, которым однако не могут правильно распорядиться: здесь можно было найти нескольких классиков, у которых однако уже закончился ‘срок годности’, несколько новых писателей, чьи работы не имели и грамма ценности, но были завернуты в яркие обертки, а также огромное количество зарубежного ширпотреба, странного и подозрительного. И всё это вытеснил стремительный поток ‘чернухи’ и ‘порнухи’. Где было новое поколение Солженициных и Булгаковых? Должность члена жюри литературной премии обещала мне помочь найти ответ на этот вопрос.
Когда мне пришло приглашения от Academia Rossica, я сразу же согласился, даже не задумываясь над тем, кем же будут мои коллеги. Я был рад узнать, что ими оказались заслуженные и глубоко уважаемые в мире литературы люди. Ведь литературные премии вызывают столько споров и ссор! А с этими моими старыми знакомыми Дьюхерстом и Бриггсом, думал я, расхождений в мнениях будет столько же, сколько на заседаниях политбюро. Но как я ошибался!
Мы в принципе знали, что общий уровень переводов будет довольно высоким. Уже давно прошли те времена, когда эпиграф к ‘Анне Карениной’ ‘Аз воздам’ переводился как ‘I play the ace’ (Я хожу тузом). Россия стала как никогда более доступной, с авторами и учеными можно связаться и прояснить трудные для перевода места в оригинале. У нас, членов жюри, не было разногласий по поводу тех немногих текстов, где мы обнаружили фактические ошибки или же где стиль или выбор слов казался неуклюжим или неуместным. Довольно большое количество переводов были хорошими и добротными, но, как нам показалось, не имели большой художественной ценности. По мере того как количество претендентов на премию сокращалось, разногласия среди нас, судей, росли. Возможно ли вообще переводить поэзию? Я помню как, кажется, Поэт Лауреат Andrew Motion сказал, что поэзия ничего не означает, она просто есть. Где проходит та граница, когда переводчик достоин похвалы или наоборот порицания за воссоздание эстетического эффекта оригинала вместо прямого дословного перевода, тем более когда эстетический эффект достигается в ущерб лексической достоверности? Что важнее: сделать новый (более хороший) перевод классики, которую переводили уже десятки раз, или взяться за сложное и порой сбивающее с толку современное произведение? В результате мы столкнулись с большим количеством вопросов, чем нашли ответов: может быть, стоит учредить несколько премий — одну за перевод классики, другую за перевод поэзии, третью — современной прозы?
Для меня все трения между членами жюри полностью искупились тем удовольствием, которое я получил от чтения или перечитывания книг. Мне пришлось вернуться к ‘Униженным и оскорбленным’ спустя почти 35 лет. Не самое лучшее произведение Достоевского, на мой взгляд, однако в нем заключена уже вся суть ‘Преступления и наказания’. Долгое время мне было сложно читать Сорокина, но в этот раз в романе ‘Лёд’ для меня открылась особая тонкость и сложность: врезающийся в память переход от жестокости, преступности и проституции в длинной первой части к четырем страницам последней части, где рисуется образ детства, невинности и хрупкости, а также сложные метафоры льда и 23-тысячного братства, которое может разбудить этот лед. Открытием для меня стала Мария Галина. Её роман ‘Ирамифакации’ на мой взгляд полон нахальной комедийности, характерной для работ Ильфа и Петрова, с легким оттенком искристости Гоголеских произведений. Герои произведений Пелевина и современные романы свидетельствуют о том, что фантастическое в русской литературе живо и подпитывается современной русской реальностью.
Елена Шварц пишет:
Душа моя, округлая реторта,
И солью всех веществ она полна.
Что ни родит она: хоть ангела, хоть черта,
Она для опытов чудесных рождена.
Мне кажется, эти слова отражают всё лучшее в произведениях, из-за которых члены жюри ссорились и спорили все эти месяцы. Возможно, победитель, который получит премию, и многие проигравшие найдут утешение в словах другого русского поэта, Бориса Пастернака: ‘Быть знаменитым – некрасиво’. А члены жюри должны помнить, или с трепетом или с надеждой, слова эпиграфа к ‘Анне Карениной’.